Яна Румянцева (Яна Филар)
Уезжай
Рассказ
Автобусы нетерпеливо пыхтели на разбитом вокзале. Остановка наша всегда как после бомбежки, но разрушил ее не упавший снаряд.
Провожаемые и провожающие обнимались, старухи плакали, детей было не видать. Почти всех вывезли. Подумалось, что так же, наверное, уходил мой отец в сорок втором. Но тогда шли на войну, а сейчас от.
Я потерла больное колено, перевела дыхание. Даже таблетки больше не помогали, невыносимая боль стала неотъемлемой моей спутницей.
Вон он стоит, Митька, печальная каланча. Поверх моря голов возвышается его бритая, с растопыренными ушами и глазами такими синими, что видать с другого конца вокзала. Лицо потерянное. Меня ищет.
Доковыляла до сына, сразу сделался важным, захорохорился. Пыльная спортивная сумка покоилась у него в ногах и чуть ли не трещала по швам. Брали с собой даже то, что не считалось необходимым, — ведь это кусочки дома, куда, скорее всего, никогда уже не вернешься.
— Ну приветы. Думал, не придешь, далеко же.
Я запрокинула голову, внимательно изучая лицо сына.
— Не говори глупостей. Носки взял, которые я связала?
Митька кивнул.
— А пинетки?
Снова кивнул.
— Я не знала, какой размер, сделала с мой большой палец. Если не подойдут, дай знать, я пришлю почтой новые.
На этот раз кивнул неуверенно, будто извиняясь за то, что почта осталась только в соседнем городе, а дорога туда под обстрелом. Мне стало его так жаль, даже дыхание перехватило и в груди закололо. Не трус ведь, но боится, что таким посчитают. Не трус ты, Митька, не трус. У тебя жена беременная и дочь первоклашка, к тебе вопросов никто не имеет.
Я протянула цветастый пакет, лучший из тех, что нашла дома. По дороге если порвется, новый взять неоткуда.
— Сварила тебе в дорогу яиц и курицу пожарила.
— Мам, ну куда мне целая курица? Холодильника в поезде нет.
— С соседом поделишься.
Он взял пакет с такой тоской в глазах, что я не выдержала.
— Ну-ка прекрати распускаться! К жене едешь, к семье. Паспорт получишь, найдешь работу и будешь жить по-человечески. Может, еще вернешься, когда всё кончится.
За его спиной нетерпеливо прогудел клаксон автобуса. Водитель прекратил перекур и собрался отчаливать, с опаской глядя на небо. Все знали, что смерть обычно приходит оттуда.
Как раз загромыхало вдали. Я заторопилась.
— Всё, Митька, садись, а то без тебя уедет.
Он топтался на месте, не зная куда себя деть: то ли в автобус, то ли обратно домой.
— Уезжай, мам. Неизвестно, когда следующий поедет. На дорогах будет опасно.
— Ты же знаешь, не поеду. У меня там библиотека нечитанная, огород некопанный, есть чем заняться. Не могу я дом бросить. Да и кому я там нужна?
Митька грустно улыбнулся и поднял сумку с земли.
— Мне нужна. Люблю тебя, мам.
Сказал, быстро чмокнул в щеку и ушел, не оглядываясь.
Я кое-как добралась до скамейки и на нее рухнула. Ну вот, дождалась наконец слов любви. Мальчишки, они ведь никогда не скажут о чувствах — звезду с неба достанут, дом сколотят, купят новый чайник на последние деньги, но никогда, ни при каких обстоятельствах не скажут маме, что любят. А если сказал, значит, дело серьезное. Про жизнь и смерть, значит.
А дома так пусто… Без Митьки, без внуков, давно сбежавших от выстрелов. Тишина. Только я и громыхание ударов вдали.
Я уже не боюсь.
Забыв о боли в колене, побродила по крепко сколоченной избе, по скрипучим половицам, звучащим знакомым альтом. Провела рукой по ковру на стене, снегопадом сошли с него пылинки и заплясали в солнечном желтом луче. И запах в доме такой родной. За мутным стеклом окна сад и грядки, не предавшие в самые окаянные годы, душ, соседский забор, за которым никто не живет. Сколько радостей, сколько горестей знали эти стены, поднятые собственными руками. Каждая доска помнила мои пухлые, в веснушках ладони и мозолистые — мужа-покойника. Свадьбы, разводы, скандалы, детский смех. А теперь тишина.
Громыхает вдали. Приближается смерть, говорит телевизор. Ладно, посмотрим, так ли ты выглядишь, смерть, как тебя малюют.
Книжный шкаф был заполнен сверху донизу, книги жались друг к дружке, лежали поперек пухлыми боками, подставляя солнцу корешки с золотыми буквами. Толстой, Достоевский, Бунин, Стругацкие… Одной фантастики четыре полки. Глупая бабка, всё еще мечтает о полетах на другие планеты. О мире во всем мире. Я распахнула дверцы, вдохнула любимый запах пожелтевших страниц. Прикинула, что с коленом и непрочной спиной перетаскаю в подвал дня за три. Вышла неделя. За раз могла прихватить только тройку. Наконец последняя стопка легла на самый верх книжного штабеля, папка с рисунками внучки увенчала гору, крупы и макароны сложены в углу. Я без сил опустилась на раскладушку и забылась.
Среди ночи ударило. Дом затрясся, я тоже. Под защитой подвала я не знала, что там наверху, но надеялась, что стены не рухнули. Иначе придется так и прожить здесь до самого последнего часа, без тепла и света.
Проверила выключатель: горит. Значит, провода целы.
Высунула голову из-под пола, всё спокойно. Утром решилась выйти на солнце, сварить макароны. Только вскипела вода, снова ударило, совсем близко. Я даже не успела сообразить спрятаться, сразу выглянула в окно. Дым рвался в небо из развалин соседского дома. Хорошо, Фроловы уехали в самом начале, но дом их жалко. Дома для меня всё равно что живые, со своими чертами и душами. Сердце стучало так оглушительно, что я боялась не услышать новый прилет. Только однажды я так испугалась: когда прибежал Митькин друг и, запыхавшись, сказал, что Митька упал у реки с обрыва и разбился о камни. А потом я увидела чертенка на улице и чуть не совершила смертоубийство. Чтобы не ходить больше в школу, ничего не придумал умнее, чем трагически умереть. Такой он у меня, фантазер.
Так шли дни, недели. В особенно тяжелое время я пряталась под землей. Сухая перловка на вкус как песок. В спокойное время я выбиралась на поверхность к плите, а то и к соседке Людке пошептаться о том, когда будет день воды.
Как праздника, ждали дождь. Ставили ведра под желоба, затягивали ведра марлей, чтобы не попали листья и ветки. А потом пили воду с металлическим вкусом. Столитровые бочки для полива имелись в каждом хозяйстве — иным летом случалась засуха. Так что от жажды мы, наверное, не помрем. Дни света бывали чаще, тогда я много читала, и ужас реальности отступал. А вот без электричества приходилось сидеть в кромешной тьме, и казалось, что так будет всегда: темнота, грохот, одиночество. Всегда заряженный телефон молчал, связи не было, но я каждый день смотрела на горящий экран: вдруг придет весточка от Митьки.
В подвале не было окон, и время подсказывали только наручные часы да усталость. Отвлекаясь от книг, слушала взрывы. Далекие были похожи на салют в День Победы, а близкие — на день, когда до победы еще далеко. Я могла свыкнуться с беспрестанным грохотом и опасностью, а с несправедливостью нет: где-то жизнь, движение, мир. А у меня только страх и ожидание смерти, не важно уже от чего: от войны или от старости.
Скорей бы уже отмучиться. Лучше сгинуть в одно мгновение, чем так ждать и не знать, какой будет исход. Однажды, не выдержав, в саму пальбу я нарочно вышла из дома, раскинула руки посреди двора. Вот она я, стреляйте! Довольно поиздевались. А потом глянула на свой заношенный халат, уже грязный, драный, а постирать воды жалко.
Так помирать стыдно. Пошла дальше жить.
Однажды в углу подвала что-то зашевелилось. Я не испугалась, так хотелось встретить живую душу. Через какой-то лаз пробралась ко мне беременная кошка и в тот же день окотилась. Постелила ей полотенце, приняла роды. Назвала кошку Полтавой.
С тех пор я спала спокойно. Полтава кормила котят, а я с ней вела беседы, читала ей книги вслух. Кажется, ей нравились детективы. Громыхало уже не так часто. Так мы жили пару недель.
Но однажды Полтава ушла и увела детей. Она пропала, и воздух сгустился, как перед грозой, над головой навис мрак, стало трудно дышать. Перловка зашевелилась — завелись черви; уже и не разберешь, где еда, где личинки. Из припасов остались только варенье да соленья, а мне ни сладкого, ни соленого нельзя. Для своих готовила.
И гроза ударила. Дом заходил, постанывая от боли и страха. Жаловался всеми углами. Я не знала, настоящий ли это гром или война подошла так близко. Завтра проверю, если останется что проверять.
В сердце кололо, замерзла от холодного пота, вся спина оказалась мокрая. Схватилась за грудь и обмерла. Почувствовала комок у левой подмышки. Толстый, бугристый, растущий. Война пришла откуда не ждали: битва шла не только снаружи. Долго ощупывала врага, изучала: вдруг ошибка и ничего серьезного. Но я тридцать лет отпахала врачом и не способна себя обманывать. Плохо дело.
И в то же время накрыло меня облегчение: скоро переверну последнюю страницу.
Только вот мучиться не хотелось. Не в силах терпеть, выбралась из подполья, потом из дома наружу. Пусть лучше прибьет одним махом, мне уже всё равно. Халат постирала, можно и помирать. Но сначала поделиться хоть с кем-то, хоть с Людкой.
А снаружи солнце, жара, наливные яблоки. Идиллия, только птицы давно не поют. Навстречу Людка идет. Остановились пожаловаться друг другу.
— Нога болит так, что не знаю, что раньше меня доконает: прилет, рак или колено.
При слове «рак» Людка побледнела и стала расспрашивать.
— Может, это доброкачественная?
— Да кто ж его знает…
— А я на днях поликлинику ездила, шесть часов сидела в очереди, там один врач остался. Бабы сказали, автобус завтра пойдет до границы. Кто хочет уехать, в одиннадцать пусть идет на вокзал. А потом никто не знает, когда еще будет. Может, и никогда.
— Ты поедешь? — спросила я.
— Куда мне ехать? К кому?
Людка только рукой махнула. Я глянула на молчащий в ладони телефон. Сигнал появился! А с ним и пропущенный вызов, от Митьки. И сообщение: «Мальчик. 3500. 55 см».
— Слушай, Людка, мне пора собираться.
Дома я спустилась в подвал, захватила папку с рисунками, прижалась щекой к книжной насыпи, смахнула слезу. В сумку побросала тряпья да Крапивина, очень уж любила.
Наутро села в автобус. Навстречу ехали наши. Грядущая буря поглотит мой дом вместе с библиотекой и червивой перловкой, но я уже мчалась к Митьке.
Вот он удивится.