Виктория Топоногова
Перелицованные судьбы
Рассказ
– Документы есть? – майор Боровицкий устало посмотрел на Тамару.
Лицо у него было сероватого оттенка, глаза запавшие, взгляд потухший. Майор третьи сутки не спал, оформляя и распределяя бесконечный поток беженцев. В его взгляде не было ни сочувствия, ни участия. Его сочувствие и участие выражалось в том, что он не мог позволить себе оставить толпу женщин с детьми на улице и уйти спать. Тамара торопливо протянула документы, второй рукой неловко прижимая к себе тряпочный свёрток с тихо сопящим Витькой.
Страну лихорадило. Страна болела войной, горячка сражений на передовой отзывалась ознобом и нервными конвульсиями в тылу. Перегруженные артерии дорог гудели днём и ночью. Люди метались, не понимая, что им делать и как жить.
Тамара полдня простояла в очереди среди таких же измученных людей, с детьми и наскоро собранными в узлы пожитками. Беженцы не умещались в здании эвакуационного пункта на пристани, они заполонили берег, растянувшись вдоль Волги. Женщины сидели в пыли, осоловело глядя перед собой. Малыши возились рядом, пытаясь играть тем, что могли найти: камешками, палочками и шишками. То тут, то там начинали плакать груднички, и матери их укачивали, шепча ласковые слова сухими выцветшими голосами. Слова шуршали, как старая солома, не в силах никого утешить, и малыши умолкали скорее от ощущения тихой безысходности, чем от спокойствия матери.
Казань с начала войны жила как город военный, даром что расположена в тылу. Все окна были заклеены плотной чёрной бумагой, отчего дома выглядели слепыми, нежилыми. Срочно строились бараки для рабочих, возводились цеха для эвакуированных заводов. И беженцы, толпы беженцев с детьми.
Всего этого Тамара не замечала, её восприятие сузилось до конкретной проблемы: найти крышу над головой. Она получила документы на подселение и продуктовые карточки, отправилась искать нужную улицу. За спиной у неё уродливым горбом топорщился неподъёмный узел. Спину ломило, из-за тяжёлой ноши идти приходилось скособочившись, да ещё и Витьку надо было держать. Тамара не плакала, слёз не было. Она вообще старалась не думать дальше чем о сегодняшнем дне. Если много думать, можно и молоко потерять. А молоко должно быть, без молока как мальца кормить? Хорошо, хоть Витька был спокойным, словно понимал, что не надо привлекать слишком много внимания, и так мамке тяжко.
Местные на беженцев смотрели косо, настороженно переговаривались на своём языке. Как никак чужие они, понаехавшие, но ведь война, она всех уже коснулась. Мужчины уходили на фронт. А обратно потянулись не только беженцы, но и эвакуированные детские дома, и заводы, и госпитали.
Нужную улицу Тамара нашла быстро. В указанной квартире дверь открыла пожилая женщина, вся в чёрном.
– Здравствуйте! Азаматовы здесь живут? – проговорила Тамара, доставая выданную бумажку. – Я к вам по распределению. Эвакуированные мы. Из Москвы.
– Проходите, – женщина посторонилась. – Подождите здесь. Сейчас посмотрю, как вас разместить…
Тамара спустила тяжёлый узел с плеча, вздохнула:
– Спасибо.
Витька проснулся и, не открывая глаз, смешно зашлёпал губами, ища материнскую грудь.
Пожилая татарка суетилась, перенося из одной комнаты в другую какие-то вещи, а Тамара села на табуретку прямо в коридоре и начала кормить ребёнка. Впервые с тех пор, как её с Витькой посадили на пароход в Москве, она ощутила, что земля под ногами не то чтобы совсем перестала раскачиваться, но хоть немного успокоилась.
Так они и зажили. Хозяйку квартиры звали Зухра Рашидовна. К ней иногда заходила внучка, Амина. Амине было восемнадцать, она работала в эвакогоспитале. Они с бабушкой разговаривали по-татарски, и Тамаре было неловко. Мало ли, что они обсуждают. Может быть, и её с Витькой.
На работу Тамара устроиться не могла, ну куда с дитём устроишься… Даже нянечкой в ясли вместе с Витькой не пойдёшь, поскольку мал он ещё для яслей. Пойти в ночную смену, пока малец спит? Но тогда его всё равно надо с кем-то оставлять.
Вот и приходилось уповать на иждивенческие карточки и на то, что успела прихватить с собой. Тамара взяла все свои немногочисленные украшения: жемчужные бусики, колечки с бирюзой да с янтарём, серёжки.
Дорога вымотала молодую мать, и несколько дней она отсыпалась, насколько позволял Витька. А потом достала из неподъёмного своего узла главное сокровище – швейную машинку. Потому что была Тамара швеёй, и о том, чтобы расстаться с тяжеленной железякой, даже подумать не могла. А тут уже и малец рос, начинал потихоньку ползать, и ему мало было пелёнок. И Тамара начала перешивать пелёнки в ползунки и распашонки.
Когда было тепло, Тамара старалась больше гулять с Витькой, чтобы не мозолить глаза хозяйке квартиры. Она чувствовала себя чужой, бесполезной, вторгшейся в чужую жизнь. Зухра Рашидовна почти не разговаривала с нею, смотрела искоса, поджав губы.
Осенью в доме стало холодно, а ползающего по полу Витьку никак нельзя было застудить. Тамара достала своё зелёное шерстяное платье. Оно было хорошее, ладно сидело по фигуре. В этом платье она познакомилась с мужем. Но другой подходящей ткани не было. Тамара прикидывала, какого размера выкроить малышу штаны и курточку, чтобы он и не утонул в них, но и не слишком быстро вырос. Вздохнула, вытерла глаза и отложила платье.
Пошла на рынок. Таких, как она, беженок, там было пруд пруди. В основном они меняли одежду на продукты. Лишней одежды у Тамары не было, как и лишних продуктов. Попробовала продать колечко с бирюзой, торговец предложил только буханку хлеба. Но перстень стоил куда больше, и Тамара отказалась. Она искала если не детские вещи, то хоть отрез подходящей ткани.
В конце концов, потолкавшись по рядам, она пошла домой. И тут случилось чудо: уже на выходе с рынка ей попались под ноги пустые холщовые мешки. Они были грязные, втоптанные в пыль, но главное – ничьи. Тамара осторожно приподняла один за угол. Ткань была достаточно плотная, в таких привозили сахар и крупы, а грязь можно и отстирать. Тамара уже видела, как она сошьёт из этого для Витьки и штаны, и курточку, прострочит двойным слоем, и хорошо будет. Вот так вернулась она с рынка с прибытком в виде пары пустых мешков.
Отстирав и просушив ткань, Тамара взялась за шитьё.
И тут случилось второе чудо. Пришла соседка снизу. Зухра Рашидовна открыла дверь и услышала:
– Привет, Зухра, а кто это у вас на машинке стрекочет?
– Подселёнка, из Москвы, – вздохнула бабушка. – Что, мешает?
– Нет, что ты! Наоборот. Мне вот юбку ушить надо, хотела сама как-нибудь, но если рядом машинка есть, то это же совсем другое дело. Можно спросить у неё, вдруг возьмётся?
И Тамара взялась. Юбку ушить – плёвое дело. Соседка осталась довольна. И в благодарность привела к Тамаре новую клиентку. Тут дело было посерьёзнее, женщина умудрилась прижечь утюгом блузку на самом видном месте, на груди. И Тамара исхитрилась, срезав полосу ткани с подола, прикрыть испорченное место рюшем. Да так, что вся блузка стала куда интереснее, ну просто как новая. За эту работу Тамара получила полкило огурцов, и была счастлива.
С тех пор московскую швею начали передавать «с рук на руки». Все поголовно были бедные, и о пошиве новых вещей речи не шло. Но Тамара умела и надставить платье подросшей девочке, и превратить длинные обшарпанные рукава в аккуратные короткие, и даже заштопать дыру так, что никто и не заподозрит, что она была. Оплату Тамара не назначала, женщины сами приносили, что могли: яблоки из своего сада, игрушку для Витьки, какую-нибудь мелочь по хозяйству. Иногда, с трудом сдерживая слёзы, приносили старые мужские вещи: «Возьми, перешьёшь ребёнку на что-нибудь, нам уже не надо». Всем съестным Тамара делилась с Зухрой Рашидовной. Та брала, словно делала одолжение. Не ела, оставляла для внучки.
В тот день пришла Амина и долго о чём-то говорила с бабушкой. Быстрая и эмоциональная речь её напоминала Тамаре бусины, звонко наполняющие фарфоровую чашку. Бабушка говорила реже, медленнее, словно в ту же чашку кидали сухие каштаны. Но среди этого говора нет-нет, да и проскакивало русское «Тамара».
И в конце концов в дверь комнаты постучали.
– Заходите, – крикнула Тамара.
Обе женщины вошли в комнату: Амина с горящими глазами, бабушка – со скептической гримасой.
– Тамара, у нас дело к тебе, – сухо сказала бабушка. – Амина совсем голову потеряла. Из-за какого-то Амира. Ну куда в такое время…
– Абика (бабушка), время такое, что нельзя медлить. Амир – он замечательный, он тебе понравится! Он в госпитале, после ранения, мы там и познакомились, но его скоро выпишут. А он меня в театр пригласил, как только его выпишут.
– Только познакомились, и уже в театр! Бессовестная! – буркнула бабушка. – Да и какой театр в такое время?
– Театр работает, я видела, – вскинулась Амина.
– А от меня-то вы что хотите? – спросила Тамара.
– Платье, – выдохнула Амина.
– Платье… – покачала головой Тамара. – А из чего?
Амина развела руками:
– Не знаю…
Но тут бабушка, продолжая вздыхать, полезла в шкаф и достала какую-то ткань небесно-голубого цвета в белый горошек.
– Это же скатерть! – воскликнула Амина.
– И что с того? – вздохнула бабушка.
– Новая… Думаю, подойдёт. Подойдёт же? – Амина посмотрела на Тамару.
– Подойдёт. А фасон? – спросила Тамара.
– Сейчас покажу, – и Амина начала показывать прямо на себе: – Рукава попышнее, поясок, юбка расширяется книзу…
– Ну что же, попробуем, – Тамара достала сантиметр. – Будем снимать мерки.
С платьем управились в несколько дней. Но тут совсем похолодало, и Амина обнаружила, что её пальто никак не годится для свидания: на подоле слишком потёртое, а рукава лоснятся. И снова Амина с мольбой обратилась к Тамаре.
– Если хочешь, можно попробовать перелицевать, – сказала та.
– А как это?
– Распороть, вывернуть ткань наизнанку, она там чистая, и снова сшить.
– А ты так можешь?
Амина и сама не заметила, как перешла на «ты». Впрочем, Тамара совсем ненамного была старше этой девочки.
– Могу, – кивнула она.
И Тамара перелицевала пальто для Амины. Оно и вправду было как новое. Если не знать подробностей.
И когда старшего лейтенанта Амира Магометова выписали из госпиталя, они с Аминой пошли в Большой драматический театр на пьесу «Фельдмаршал Кутузов», а потом ещё прогулялись вдоль Волги. И даже договорились о свадьбе, поскольку время военное, долго женихаться некогда.
А на Тамару посыпались новые заказы, в том числе на перелицовку. Потому что женщины и во время войны хотят быть красивыми.
И однажды Зухра Рашидовна постучала в Тамарину комнату и сказала:
– Тамарочка, приходите пить чай.
Тамара взяла несколько комочков кускового сахара, жестянку с остатками чая, вышла в кухню. Собственно, ничего более у неё к чаю не было.
– Ну что мы, в самом деле, всё по своим комнатам сидим? – улыбнулась хозяйка квартиры, наливая Тамаре чай из красивого пузатого чайника с красными цветами по белому фону. – Тамарочка, вы для нас такое дело сделали, так Амишке помогли. Свадьба будет. Пусть моя девочка будет счастлива.
Тамара скромно улыбалась. А Зухра Рашидовна продолжала:
– Все мои ведь на фронт ушли... В этой квартире сын мой жил с женой, и их сын Рашид, мой старший внук. Хорошо жили, хоть и казалось, что тесно. А потом война. И все ушли на фронт. И Рашид, мой мальчик, совсем юный, двадцать пять лет всего было ему… В первом же бою погиб, совсем юный мальчик, добрый, ласковый… А сын мой написал из госпиталя, у него ранение. Но живой. Обещал приехать. Как я ему про Рашида скажу? Невестка моя в связистки пошла, это её специальность, их всех мобилизовали. Вот посмотри, – пожилая татарка принесла фотографию семьи своего сына, которая висела на стене. – Как я сыну скажу? Я вот всё думаю, неужели тесно у нас было? Неужели мы из-за этого даже ссорились? Я так хочу, чтобы в квартире опять было тесно.
Тамара смотрела на фотографию, с которой улыбалась счастливая семья: папа, мама и очень красивый черноглазый и чернобровый мальчик.
– Я бы тоже хотела на фронт, – сказала Тамара. – Мои родители там. И муж тоже. Мама медик, она в военном госпитале работает. Они на фронте, а я тут, в тылу, и ничем не могу им помочь.
– Что ты, девонька, – подняла брови Зухра Рашидовна, – ты не меньше их делаешь, ты ребёнка растишь. Дети – это не менее важно, чем победа. А ещё ты нашим женщинам надежду даёшь, вещи обновляешь. Это тоже важно. Ишь придумала – пальто наизнанку, а стало как новое.
– Это не я придумала, – отмахивалась Тамара. – Меня научили.
– Неважно… Главное – ты так можешь.
И вдруг Тамаре пришло в голову, что люди – они иногда как это пальто. Жизнь их потреплет так, что и не поймёшь, кто они такие. Они и сами забудут, кто они такие… Но внутри, с изнанки, они те же, что и были всегда. И вот случится что-то такое, из ряда вон, и человек раскрывается, проявляется его истинная суть, она ведь никуда не девается, она просто спрятана внутри. Под внешней сухостью и суровостью, наложенными пережитым страданием, сохраняется чистая и светлая душа, и, соприкоснувшись с нею, ощущаешь что-то глубокое, настоящее и незыблемое, что трудно описать словами.
Прошло четыре года. Витька уже вовсю разговаривал, причём на двух языках – русском и татарском, бегал с местными малышами по двору. Амина вышла замуж за Амира в том самом платье, которое ей сшила Тамара. Амира комиссовали из-за пробитого лёгкого и ранения в ногу, и теперь они приходили к бабушке Зухре со своим малышом. Тамара продолжала шить, штопать, перелицовывать.
Советские войска продвигались на запад, к Берлину. И наконец-то голос Левитана сообщил о нашей Победе. Тамара засобиралась в дорогу, в Москву. Её отец погиб в 1944-м. От мужа вестей не было. Мама написала, что их госпиталь расформировывают, и она тоже едет домой.
Уже собрав все вещи, Тамара достала объёмный свёрток и передала Зухре Рашидовне:
– Возьмите, это вам. Это покрывало я сшила из лоскутов – всех, что оставались у меня от работы.
Оно и сейчас хранится в семье Магометовых, это покрывало. Множество разноцветных квадратиков, треугольников и прямоугольников, составляющих его, напоминают калейдоскоп из всего, что тогда происходило. Голубые кусочки от платья для Амины, зелёные вставки от военной формы, и ещё много самых разных цветов, как кусочки судеб, чьи печали и радости коснулись Тамариной машинки и преобразились в общее яркое полотно.