Роза Поланская
ГРИША ХОЧЕТ ПОДАРИТЬ СВЕТ
Рассказ
С Веркой Гриша познакомился через друзей. Сначала, после первой встречи, долго переписывались. Вроде не красавица. Неприметная, низенькая – едва по плечо, но светлая вся, лучится: серыми глазами, кожей, веснушками, улыбкой. Приехал в её родное село, стояли у натопленной до обморока бани, пропахшей мокрым деревом, лесом, дымом. Взял за круглое плечо, наткнувшись на влажное полотенце, потянул внутрь, в гарь предбанника с длинной неуютной лавочкой, сбросил кожаную куртку, подложил под спину, придвинул ещё одну лавку. Верка не сопротивлялась и ничего не говорила. Обмякла под Гришиными руками, прислушалась к его дыханию, к треску тлеющих углей в печи, к твёрдой широкой кости в ребрах и плечах, замерла напряжённо и старалась не шевелиться, вдыхая крепкий запах разогретой кожаной куртки.
Свадьбу состряпали быстро. Верка сидела в зефире фаты ещё более незаметная, почти прозрачная. Но внутри был свет. И вот этот свет Гришу манил. Он до него добирался сквозь ночную темноту, наощупь, на запах, как зверь, чующий тепло и еду.
Когда живот округлился, Верка клала на живот клубок и быстро-быстро мелькала спицами. Пряжа трепетала, пружинилась, из неё вдруг выходила половинка или четвертинка кукольного рукавчика или пятки. Раньше руки её водили кистью по холсту, из-под них вылетали птицы с разноцветными крыльями и жарптичными хвостами. Теперь пальцы алкали бытового, земного, что изгнанной прародительницей завещано. Гриша менял ручки на самодельном кухонном гарнитуре в цвет сшитых Веркой занавесок – в глазури голубых ручек плыли расписные полевые цветы – и глядел на чуть расплывавшиеся черты молодой жены. Жизнь в ней расходилась кругами, вся фигура её ширилась – даже губы, нос и щёки, и тонкие некогда запястья, за которыми он наблюдал пристально, наливались то ли кровью, то ли молоком, то ли речной водой. Пахла Верка иначе – водорослями – душно и тягуче. Он перестал её целовать и касался как собственной матери – по необходимости. Верка подолгу склонялась над связанными детскими вещами – расправляла на диване отёкшими пальцами, щурила подслеповатые глаза, представляла размер ребёнка, брала костюм на руки, покачивала. Однажды срезала косу, стоя голышом у зеркала в ванной, и стала совсем чужой и взрослой. Гриша перестал искать в ней свет. Он кланялся иконе святого Николая, щедрым жестом осенял себя крестом, ждал, что будет дальше, смиренно, с утренней молитвой Оптинских старцев.
«Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить всё, что принесёт мне наступающий день». Верка глядела в щель двери, Гриша чувствовал её взгляд. «Дай мне всецело предаться воле Твоей святой». Щель расплывалась, как Веркина тень. «Руководи моею волею…» Пальцы вдруг начинали дрожать, потому что Верка загораживала оконный свет, согревающий тёплое и живое внутри Гриши. Пахло тиной.
Верка виновато жаловалась, что не обуться, не дотянуться, ноги болят, ступни не шевелятся. Гриша унимал дрожь и шёл в коридор, терпеливо вдевал отёкшие ступни жены в негнущиеся колодки ботинок. Банты из шнурков получались длинные и печальные, точно ослиные уши. Слева от двери, носками внутрь, стояли Гришины кроссовки «Найк» – соседка-челночница привезла. Удобные, с чёрным ласточкиным крылом. «Верке бы такие вместо тяжёлых, деревянных ботинок с рынка, – думал Гриша и решал: – Потом, обязательно купим потом. Ещё купим золотое обручальное кольцо, вместо почерневшего серебряного, чтоб как у всех»
«Научи меня молиться, верить, надеяться, терпеть, прощать и любить». Научи меня её любить.
Запёкшейся кровью Верка стала пахнуть, когда Мишка пошёл в первый класс. Гриша тянул ноздрями железный запах и не мог найти его причину. Он доставал тайком Веркину одежду из корзины для грязного белья в ванной комнате и подносил к носу. Но одежда пахла клубничным антиперспирантом. Потом хирург раскроет черепные кости жены и вырежет агрессивную опухоль, и Верка будет лежать в супружеской кровати жёлтая и по-рыбьи раздутая, с серебряным кольцом, вдавленным в мясистый безымянный палец. Гриша будет кормить её с ложки, глядеть, как вытягиваются рыбьи губы, тянутся к пище, к жизни, к сыну. Гриша трижды в день будет выстаивать положенные молитвы за здравие у иконы святителя Пантелеймона и копить свет. Варить жидкий бульон, строгать мебель, оставлять для поделок сыну необработанные бруски. Ночью лежать на продавленном диване в зале, не раскладывая его, ютясь на половине, выцветшей от солнца. «Во всех непредвиденных случаях не дай мне забыть, что всё ниспослано Тобою».
Парик из искусственных волос, купленный Гришей у одноглазой крикливой чувашки с рынка, Верке не шёл, обрамляя её одутловатое лицо, словно горшок. Верка долго вертела стёкла старого трюмо. Потом сняла парик. Бережно, будто зимнюю шапку, встряхнула и убрала в шкаф. Привычно, быстрыми движеньями похудевших рук повязала платок сзади у шеи. Грише так нравилось больше. Он вообще в каждом движении новой Верки видел теперь Бога.
Батюшка качал головой в фиолетовой камилавке и касался Гришиного лба сухой ладонью, благословляя на смирение. Гриша старался смириться с опустевшим шкафом, с брошенным школьным столом сына, с пустыми кастрюлями, с тем, что после выздоровления Верка уехала к своим родителям в другой город, забрав Бога в себе. Будто отобрала чудо спасения. Гриша щупал свет внутри – достаточно ли накопилось? Но проваливался в темноту квартиры. На работе уходил в мебельные чертежи с головой, но новое не рождалось. Дерево не было податливым, скрежетало, ломалось, трескалось, сыпалось. «Во всех делах моих руководи моими мыслями и чувствами». Но Гриша больше не мог творить.
Тогда он начал собирать имена – родственников, друзей, знакомых... Имена для молитв. А теперь, много лет спустя, в неполные сорок, начали прилетать имена тех, кого он никогда в жизни не видел, – сослуживцами в Telegram. Словно черенки, Гриша вращивал в себя чужие жизни, чужие боли. Дерево росло. Небо казалось ближе. Свет переполнял, подступал к горлу.
В маленьком храме святого Илии он заметил Лизу сразу: худую, с фотоаппаратом, с глазами, в которых была та же потерянность, что и в его пустой квартире. Гриша подошёл помочь поставить в подсвечник свечу, и его большая рука накрыла её тонкие пальцы. Потом он пригласил её в Оптину – как друга, как фотографа. «Каждый должен нести плод», – сказал он.
*
Лиза лежала в тёмном углу комнаты и щурилась от света бра, висящего над столом. Тошнота от отравления подкатывала к горлу, будто желудок раздувался изнутри. Гриша писал шариковой ручкой имена на прямоугольных листках. Имён было много – Гриша говорил, на полночи хватит.
Святой, – решила Лиза внутри себя, когда вечером увидела на листке «О здравии» имя бывшего мужа-наркомана, сидящего в тюрьме, и имя бывшего жениха, от имени которого всё ещё подрагивали и немели пальцы.
Потолок сиял после свежей побелки. Меж узких окон, задёрнутых полотнами зелёных штор, молчаливо глядели с икон лики. Мебель в гостиничном номере – добротная, массивная, с тяжёлыми стульями, мощным столом, с дубовыми кроватями, украшенными узорными изголовьями.
За ужином Лиза написала лишь несколько имен. «Маловато, – решил Гриша. – Неужели тебе не за кого молиться?» Лизе стало стыдно, но она не подала вида.
Гриша всё писал и писал записки, а Лиза смотрела на его сгорбленную над столом громадную фигуру. Листы складывались в стопку.
Под утро Гриша, спящий на дальней койке у самого стола, начал всхлипывать. «Война», – подумала Лиза, стараясь не менять положения тела.
«Меня благословили не оставлять тебя», – за завтраком сказал Гриша. «В качестве кого?» – хотела спросить Лиза, но вместо этого сделала глоток воды. Кого и о чём просил Гриша – не хотелось знать. Потому что это было почему-то стыдно, как её листик с именами рядом с плотным кирпичиком Гришиных.
«Точно всех написала? Когда еще побываешь в Оптиной…» Серые глаза Гриши были цвета неба за окном гостиницы – такие же заволоченные и тяжёлые. Лиза на всякий случай принялась заново вспоминать «свои» имена. Племянница Лида температурила несколько дней – и Лиза будто даже радостно вывела «отроковицу Лидию».
Войдя в резные ворота Оптиной пустыни, влажные и мрачные от моросящего дождя, Лиза натыкалась взглядом на сутолочных паломников и неторопливых трудников. Асфальт поблёскивал. Блестели ли кресты на золотом и синих куполах Введенского собора, Лиза не заметила. На паперти она задержалась, обернулась на долину с трубящим ангелом над голубой крышей типографии. Июньским дождём почему-то не пахло, а пахло осенью. Старый монах позвал Лизу внутрь. Лиза обратила внимание на его бесцветные слезящиеся глаза – в мелких смешливых морщинках вокруг.
«Креститься следует размашисто», – учил маленькую Лизу папа и, сложив три пальца, будто собирался себя солить, делал большой и математически чёткий крест: резкая линия ото лба к животу и такая же чертёжная линия от правого плеча к левому. Папа был военным инженером-строителем и хорошо читал чертежи.
Внутри храма Лиза нащупала глазами широкую спину Гриши, согнутую над ящиками для пожертвований и записок о здравии и за упокой. Большие, под стать спине, руки Гриши заталкивали пятитысячные купюры в прорези. Когда купюры кончились, Гриша повернулся, широко улыбаясь, и подошёл к Лизе. «Ты просил разрешительную молитву за возможно отнятые жизни на СВО? Горько ли тебе?» – спросила Лиза. «Батюшка сказал, что это не грех, – зашептал на ухо Гриша, и Лиза отпрянула, как будто его дыхание ошпарило кожу. – Я же, когда запускаю снаряд, крещусь и молюсь. Бог сам знает, как лучше управить. Там уже не моя воля». Гриша всегда говорил по-дедовски, будто ему не сорок, а семьдесят лет.
Лиза упиралась взглядом в иконостас с Царскими вратами, приоткрывающими часть алтаря, в чёрные облачения монахов и пыталась ощутить момент встречи с Богом. Но встречи не было. Худая монахиня сидела на коленях на полу, перебирая чётки, и прижималась лбом к деревянной ограде – словно к чьей-то могильной плите. Слева от Лизы мерцали тонкие и толстые свечи. Одну из коротких свечей Лиза потушила и аккуратно положила в коробочку на полу, как самая настоящая воцерковленная. Такое случилось впервые, и Лиза обернулась, чтобы убедиться, что кто-то это заметил.
Лиза переминалась с пятки на носок и обратно, ощущая мягкость внутри новых удобных кроссовок. Лиза любовалась фиолетовыми шнурками на зелёной замше. Шнурки весело махали вытянутыми ушами, как собака Лайка из её детства. Лиза стеснялась принять обувь в подарок. Но Гриша умел настаивать.
На улице Гриша протянул квадратную, как железный совок, ладонь, но Лиза заложила руки в карманы плаща. Пока солнце закатилось за взъерошенное облако над долиной, можно было сделать снимок ангела с трубой, но для этого надо было вызволить руки наружу и взять фотоаппарат, висящий на шее. Лиза напряжённо вжалась в плащ. Это действие немного отдаляло её от Гриши, прятало её конечности от его конечностей. В этих мыслях было что-то от насекомых. А у Лизы была инсектофобия.
В «Чаёвне» они обедали молча. После вчерашнего отравления Лиза ела лишь хлеб. Она отламывала от ломтика по кусочку и мяла в колобок – как в детстве. Гриша хлеб не отламывал – откусывал жадно, по-мужски, потом держал над тарелкой с грибным супом. И Лиза старалась не смотреть на жёлтый корёженый ноготь его большого пальца.
*
После вечерней исповеди на улице уже шепталась с листьями полумгла, светились длинные окна собора, напротив горела жёлтым арка у дверей храма Марии Египетской, стояли шахматными фигурами с ровно стриженными конусами верхушек деревья, за которыми лежала над долиной алая полоса заката.
«Всё хорошо?» – Гриша встал с лавочки и направился по гладкой, омытой дождевой водой плитке к Лизе, только что исповедовавшейся у отца Агапита.
Лиза благодарно обняла Гришу, и он ощутил, как вкусно пахнут её волосы – спелыми персиками, засыпавшими дорожку из его детства. Лизины руки сцепились за спиной крепко – так, что Гриша успел подумать о чуде и о том, что всё-всё возможно. Внутри Гриши засветился невидимый фонарь – почти такой же, как над папертью храма. Они пошли к гостинице, что возвышалась у самой монастырской ограды и казалась чопорной и неприветливой. Гриша хотел взять Лизу за руку, но Лиза снова зарылась в карманы плаща, как в кокон. «Ты не надейся на чудо, – сказала Лиза перед отъездом, когда Гриша надумал показать ей Оптину пустынь, – я не смогу тебя полюбить. Эта поездка ничего не поменяет». Гриша улыбался, клал в корзину для покупок чай в пакетиках и говорил, что везет её как друга, как фотографа, потому что она может и должна всё увидеть сама и отдать увиденное другим.
На асфальтированной дорожке, ведущей к гостинице, Лиза заметила чёрную галку и старалась догнать, торопливо перешагивая через маленькие пятна луж. Но птица отворачивалась и демонстрировала подрагивающий тонкий хвост. «С ними нужно говорить. Они всё понимают», – посоветовал Гриша. И – уговорил. Птица послушно взлетела, села на низкий указатель и замерла, глядя на красную нить заката, будто позируя.
Утром надо было собираться к причастию. Гриша вдруг бросился к окну: «Слышишь?». Далёкий звук оформился в еле слышное жужжание газонокосилки в окрестностях Козельска. Зуд жужжания проползал под Гришину кожу. «Показалось», – сказал он.
После причастия они зашли в чащу по направлению к Предтеченскому скиту. Гриша знал: уже ушёл в небо старец Илий, направивший его много лет назад в другой город для строительства храма. Постройки скита молчаливо наблюдали из-за высокого каменного забора. Не шелохнувшись, стояли и деревья, и даже трава. Видимое казалось кадром из фотоаппарата «Nicon», висящего на тонкой шее Лизы. Гриша прошёл вдоль забора и наткнулся взглядом на вещмешок у кизилового куста. Он подошёл ближе, и мешок превратился в местами обросший мхами бугор.
Как будто вчера под Рыльском ясеневый ствол подпирал горбатый вещмешок Искателя, на самоходку которого был сброс с дрона. Искателю было тридцать. Ясень шелестел покорёженными ветками, наполовину высушенными солнцем. На одной из нижних веток осталась майка и не цветная иконка Искателя, подаренная Гришей. Когда Гриша покидал старую позицию, чтобы дислоцироваться на новой, никому не нужный мешок едва-едва прихватило инеем. «А ведь кому-то дома так дороги были бы эти вещи. Если бы у него были родные», – подумал тогда Гриша. И ему самому хотелось домой, в тепло нагретого батареями зала. Еще хотелось в храм. И, несмотря на доверие Богу, хотелось жить. Хотя бы до вечера. Или хотя бы до завтрашнего утра. Дальше Гриша не загадывал. Развязывал бережно пакет с высушенными кусочками просфорки и клал, мысленно прочитав молитву и перекрестившись, хлебный кирпичик в рот, делал быстрый глоток святой воды из пластиковой бутылки. И в душе начинали петь на разные лады голоса сотен имён, собираемых Гришей: «Христо́с воскре́се из ме́ртвых, сме́ртию смерть попра́в и су́щим во гробе́х живо́т дарова́в!» – пока не сливались в целостный единый организм.
Лиза стояла у колодца и ждала. Гриша вспомнил, как в первый день пребывания в Оптиной ездил ночью на такси по угрюмому, почти без фонарей, Козельску в поисках аптеки для Лизы. И даже такую – после рвоты, с зернистыми красными пятнами на щеках и белыми губами покойника – её хотелось пить и вдыхать, пробираться горячей ладонью под грубые складки юбки – бережно, почти благоговейно.
Скоро закончится отпуск и Оптина пустынь, неторопливое пребывание – всё станет сном. Перед отъездом Гриша написал записки убиенным на Пасху братьям. «Я за тебя попросил о скором устроении твоей личной жизни, – сказал он Лизе, – оставлю у брата Василия – очень уж он с тобой схож: оба вы с Божьей искрой внутри». В масляно-ледяном воздухе часовни с тремя крестами внутри Гриша и Лиза прочитали акафист, сменяя друг друга. Потом шли мимо уличных крестов над могилками, мимо собора, и Лиза – Гриша будто чувствовал то, что испытывала она, странным образом резонируя, чувствовал, как она не могла унять волны мурашек, бегущих по коже, доходящих до самой кромки роста волос у шеи. Не искрились купола, не расходились золотые круги от трубящей фигурки ангела, но внутри до сих пор с момента исповеди тлел за грудиной фитиль лампады, и Лиза несла её в себе осторожно, чтобы не потушить.
*
За восемьсот километров от Оптиной, в хмурой осоке, обрамившей кромку Волги, Гриша бродил, пугая диких уток. Гладкие камешки взлетали над водой и скакали, будто по батуту, прежде чем исчезнуть в реке. Сердце Гриши ликовало от недавней встречи в часовне с братьями, вечно живущими теперь со Христом. От переполнявшей человеческой любви к Лизе – в болезни и здравии. От любви к миру и понимания, что идёт за Христом. Даже на войне. Рукой с треском обломил камыш, и ещё один, и губы расплылись в улыбке. Даже появилась уверенность, что останется жить. Жизнь теперь была осязаемой, тёплой, уютной. Протяни ладонь – вот домашняя кухня с прихватками в форме грибов, вот Лиза и её кудрявый светловолосый сын, скачущий по дивану, вот тихий искрящийся берег Волги за окном спальни.
Лиза открыла дверь, взъерошенная, нахмуренная, как облачное утро. Утро, с его влажностью, с его банной распаренностью перед дождём, можно было потрогать руками – Лиза была недосягаема, как грозовая туча над её красной, обшитой шершавой шубой пятиэтажкой. На кухне она заварила чай, вытащила из холодильника колбасу и половинчатый вишневый пирог, нарезала крошащийся ноздреватый хлеб. Гриша делал глотки терпкого, обжигающего язык чая и молчал. Он не запомнил, о чём говорила Лиза, но тон её был раздражённый, и вся она была напряжённая и отстранённая. Над столом висели чёрно-белые фотографии, сделанные в Оптиной пустыни, в деревянных лакированных рамках: вечернее небо над часовней, горделивый птиц на указателе, смотрящий вдаль, старый седобородый монах на ступеньке храма Казанской Божией Матери, сливовый закат над Жиздрой, железная кружка на огороженной площадке Амвросиевского колодца у стен скита, белый кот с коровьими рыжими пятнами на бордюре у чаёвни, лужи с отражениями крестов, улыбающийся отец Агапит у шахматной фигуры дерева близ храма Марии Египетской. Присутствие этих снимков объединяло Лизу и Гришу в одно общее прошлое. Гриша вытащил из пакета зелёную коробочку и придвинул к Лизе, которая замерла и с досадой опустила глаза. «Я надеюсь, это не предложение», – сказала она, не притрагиваясь к подарку, упираясь взглядом в жёлтый ноготь Гришиного пальца. «Раскрой», – попросил Гриша, не зная, куда спрятать палец с жёлтым уродливым ногтем. Лиза раскрыла и долго смотрела на кольцо и серьги, сверкающие дорого и слишком богато для маленькой хрущёвской кухоньки с гудящим холодильником «Саратов».
От Лизиного дома до берега реки нужно было преодолеть цепи гаражей, железнодорожные пути и зелёное, с облупившейся краской здание вокзала, кольцо с кружащимся потоком машин и в центре – статуей Дмитрия Солунского с золотым нимбом, играющим лучами в солнечный день, а сегодня – потухшим, будто ржавым. После здания библиотеки, где Лиза когда-то работала, начиналась просёлочная дорога к реке, в колеях и рытвинах. Гриша долго сидел у воды, подпирая сутулой спиной ствол осины. Чудилось, будто дерево вовсе не здесь у Волги, а в лесах под Рыльском. Всё ещё парило в воздухе, но серый занавес ливня обходил распаренный город с востока, медленно удаляясь в сторону Петрова Вала. Душно пахло баней, листьями берёзовых веников и кожаной курткой под Веркиной спиной. Гриша сделал вдох и закрыл глаза. Он пытался прочитать Лизу, понять, почему она не согласилась даже на дружескую помощь. Даже когда после её отказа он, задыхаясь, отрывисто произнес: «Фиктивно, Лиза. Хотя бы. Помочь. Тебе. Никитке. А вдруг меня… Мне надо знать. Что ждут…» Коробочку он оставил прямо там, на обувнице. Запомнилось, как уходя от её дома, он перекрестил широкими чёткими линиями (возможно, напомнив Лизиного отца) её выглядывающую из окна четвёртого этажа голову. Месяцев пять спустя Лиза напишет в Telegram, что его, Гришины, молитвы в часовне убиенных на Пасху монахов о скором устроении её личной жизни услышаны, и она выходит замуж. На её странице в ВК будет фото худого, вытянутого, как сухая щепка, мужичка со смешными круглыми, как у Гарри Поттера, очками, в застиранной футболке с мультяшным принтом, с девичьими тонкими пальцами на талии Лизы – никогда не державшими автомат.
Но пока Гриша у воды. На руку по твёрдой мозоли большого пальца взбирается, перебирая ногами, муравей, мокрая футболка липнет к Гришиной спине, крона осины над головой едва-едва пропускает солнце, проклёвывающееся из скорлупы затянутого неба. В осоке крякает заплутавшая дикая утка.
«Господи, дай мне силу перенести утомление наступающего дня и все события в течение дня». Вдалеке, над степными полями, раскаты грома похожи на взрывы.
Гриша задирает голову вверх: ветвей много и листьев тоже, так же много внутри имен: Лизы и Никитки, Веры и Миши, Димы-Искателя, Саши-Балагура, Глеба-Бумера, Славы-Весельчака, Тимура-Матроса, Рустама-Смельчака, Ромы-Белого… Все-все шелестят над Гришей ветвями-листьями, и пока есть силы, и пока можется, надо растить это большое дерево. Вон сквозь ветви небо какое далёкое. Взрывы в нём. Голоса…
Паши-Поэта, Максима-Большого, Серёги-Танцора, Артёма-Грома, Жеки-Бугра, Кирилла-Художника… Ш-ш-ш-ш… Тише. Это ничего. Все, все будут спасены.