Павел Сахнов
Бурлаки
Рассказ
Сцена 1. Привал
Пахнет речной тиной, дымом, прелыми листьями и пшеничной кашей. Артель сидит вокруг костра на песчаном берегу реки Ламы. У артели обеденный перерыв. На семерых — четыре котелка с горячей кашей. Артельщики разбились по двое и по очереди тягают ложками парующую кашу из одного котелка. С аппетитом хватают горячие комки, псыкая ртом, чтобы остудить. Иногда переругиваются, но не злобно, скорее по привычке. Люди-то все свои, сработались за годы, чего делить? Лишь бы кто ложкой раньше времени в котелок не залез.
— Без масла. Опять, — хмуро замечает Игнат, самый старший. По возрасту, но не по должности. — Скоро совсем без масла есть будем. Жрут они масло-то.
— Кто ж «они»? — спрашивает напарник, не поднимая головы.
— Пароходы! Кто ж?! Чадит чёртова кобыла. Гудит. И масло, и труд, и душу нашу жрёт.
Федька сидит чуть в стороне. Он «шишка» в артели — старший по лямке. Дома у него шестеро детей: дочь и пятеро пацанов. Самому малому два года, а старшая уже к замужеству готовится. Он ест молча, но слова Игната звенят в нём точно натянутый канат — глухим басом, тревожно.
И будто в подтверждение слов старика с реки доносится звонкий гудок. Вскоре появляется и сам пароход. Огромная туша с вращающимся колесом и чёрной гарью из трубы, кажется издали прогулочной коляской. Светлой и слишком яркой для окружающего пейзажа. Он идёт против течения, мощно, уверенно. Красуется белёными новенькими боками в заклёпках, месит воду колесом, не обращая внимания на мелких старых людей в серых льняных рубашках.
Пароход поравнялся с артелью. Волна от его борта, плеснувши на берег, заливает кострище, размётывает головни и, обдав лапти нерасторопных артельщиков, томно нехотя возвращается в лоно реки.
Никто не ругается. Привычно. Молча отряхивают ладони, собирают скарб и отправляются к своей барке. Пора тащить.
Федька на секунду оглядывается на то место, где был костёр. На песке после схлынувшей воды не осталось и следа. Будто никогда здесь никого и не было. Лишь на поверхности воды у берега бьётся в запруде изрядно обгорелая хворостина. Федька мотает патлатой головой и догоняет артель.
Там же влезает в лямку и запевает бурлацкую песню.
С правой ноги, мерно раскачиваясь, бурлаки тянут барку по берегу реки вслед ушедшему пароходу.
Сцена 2. Утро в квартире Шишкина
— Володь, я пошла, — раздался голос жены из коридора.
Владимир бросил последний взгляд в пыльное кухонное окно. Тусклое солнце освещало сентябрьский Волоколамск сквозь рваную пелену облаков.
— Подожди, — крикнул ей вдогонку, и вышел в коридор чтобы проводить.
— Покорми Стеллку завтраком, и ей там что-то по истории задали, помоги ей разобраться.
— Хорошего дня, — он потянулся поцеловать жену.
— Ну куда, через порог? — жена сделала шаг с лестничной клетки в коридор и поцеловала Владимира.
— И ночи, — добавила она. — У меня суточная смена сегодня. Не пей.
— Хорошо, — кивнул он.
Владимир закрыл за женой дверь и вернулся к кофемашине, которая нажурчала уже полную кружку бурой жижи. Владимир взял кружку. Оглянулся на дверь и убедившись, что никто не увидит, достал из глубины верхнего шкафчика початую бутылку коньяка. Отвинтил крышку. Запах коньяка тут же коснулся его обоняния, маня в забытьё. Но Владимир повертел бутылку в руках, будто забыл как ей пользоваться, затем решительно закрыл крышку.
Голос дочери, стремительно ворвавшейся на кухню заставил его вздрогнуть, отчего немного кофе выплеснулось на рубашку. Он убрал бутылку обратно в шкафчик.
— Привет, пап.
Увидев отца с кофе, скривила хитрую мордашку. Это их секрет, маме знать не обязательно. Та снова начнёт напоминать ему про сердце и здоровье.
— Мама уже ушла?
— Да, буквально пару минут назад, — Владимир отставил кружку и попытался застирать рубашку под краном. От этого стало только хуже.
— Рубашку испачкал, — посетовал он.
— Давай, пап, я закину в стиралку. Одень другую
— Надень, — машинально поправил он.
— Ну надень, — Стелла состроила милую гримасу, мол, не душни папа. — Что сегодня на завтрак?
— Овсянка. Как и вчера. Что там за задание? Мама просила помочь.
— Да я уже сделала. Можешь только посмотреть, всё там как надо или как? Сейчас закину твою рубашку и покажу.
Она выбежала из кухни и вернулась с чистой рубашкой и планшетом.
—Вот. Надевай пока. Задали написать про наш город.
— Давай глянем, что там у тебя, — Владимир поставил кружку на стол и перехватил планшет обеими руками.
«Волоколамск, история происхождения имени города» — прочитал он на экране.
— В наше время рефераты делали на альбомных листах. А картинки вырезали из местной газеты. Сама хоть написала?
— В смысле? Я нейронкой сделала.
Владимир пробежал глазами по тексту. Всё точно, как в аптеке. Ни ошибочки. Отхлебнул кофе. Помолчал.
— А если учительница узнает?
— Да чё такого? Мы все так делаем, — Стелла отмахнулась, как от назойливой мухи.
Этот лёгкий жест почему-то немного задел Владимира, будто она отмахнулась от него. Он попытался отшутиться:
— «Все так делаем», — передразнил он дочь — А я тогда зачем?
— Пап, ну ты же знаешь эту историю.
Таймер над плитой пропищал, сообщая, что овсянка готова. Владимир вздрогнул, будто забыл где он. Вспомнил, что нужно накормить дочь. Переложил овсянку в тарелку. Рассеянно поставил на стол.
Этот звук, обычно тихий, сегодня будто ударил по ушам и, повиснув в старой кухне, сверлил темечко. Что-то давило на Владимира. Может быть, отсутствие ошибок в тексте, написанном нейросетью. Или испачканная рубашка. Или кофе без коньяка. Или жест дочери.
— Я не историк, я журналист. Да нет. Всё там очень даже так. Но ты почитай хотя бы.
— Ну, папа! Ты мне эту историю сто раз рассказывал. Я и так знаю. Просто нейронкой быстрее и без ошибок.
— А ведь скоро и за меня статьи тоже нейросеть будет писать.
— Ну круто же. А за меня в школу ходить. А если ещё и за маму в скорой помощи будет людей спасать, вообще красота.
Владимир заглянул в кружку. Белые стенки кружки в грязных кофейных разводах, а на дне пусто. Но и в голове пусто.
— Ладно, красота. Я поеду в редакцию, тебя подвезти до школы?
Сцена 3. Редакция
Здание, в котором размещалась редакция, стояло на берегу реки. Вернее, того, что когда-то называлось рекой. Городня — ручей, да и тот почти засох. Зарастает травой, топким камышом и забвением. Когда-то, наверное, тут были берега и течение. Теперь — болото засыпанное пластиковым мусором.
Редакция находилась в здании бывшей фабрики, за облупленной дверью в потрескавшейся стене. А дальше находилась сверкающая новизной дверь пункта выдачи заказов Озон. Неделю как открыли.
На проходной сидел неизменный охранник Семёныч. Перед ним лежал журнал посещений, такой старый, что казался ровесником Николая Семёныча — бумажный, растрёпанный, с заломленными страницами и кляксами от ручек.
Владимир поздоровался, пока записывался в журнал, перекинулся с охранником парой не устаревающих шуток о том, что в Москве уже давно карточку прикладывают, а здесь всё в журнал ручкой записываются. Пока запишешься, рабочий день пройдёт.
— Ну и что. В Москве, может, и карточки, а у нас — по-человечески. Вошёл — подпись. Вышел — подпись. — отвечал Семёныч.
Редакция занимала три комнаты на первом этаже. В первой — кабинет главного, бывший когда-то просторным. Теперь в нём только стол, серый системник и пузатый монитор. Кресло со скотчем на подлокотнике.
Во второй — три стола. Один Шишкина, второй — Сухарева, рекламщика, который сидел в наушниках и монтировал рекламные полосы. Третий был еле виден из-под оползня макулатуры: папки, бумаги, вырезки, старые номера. Стул за ним исчез под слоями архивов. Так же были завалены и полки, шкафчики, подоконники. На подоконнике поверх папок валялась пыльная клавиатура, а на ней — чашка без ручки с засохшей коркой кофейной гущи. Владимир снова вспомнил не к месту утренний разговор. И гадкая прилипчивая мысль тут же зазудела где-то за переносицей: «Может и правда, пусть нейросеть за меня тут работает?»
Третья комнатка — скорее чулан: микроволновка, старенькая, но рабочая кофемашина с трещиной в крышке, пара кружек, россыпь пластиковых вилок, размокшая коробка с кусковым сахаром. Раковина с облезлым краном. Запах оттуда шёл странный — смесь мокрого картона, прогорклого жира и освежителя воздуха. Там же дверь в туалет. И снова стопки пожелтевшей бумаги. Одна из них с шелестом рассыпалась по полу, когда Владимир случайно задел её ногой.
Он присел на корточки и принялся собирать бумагу с пола.
Вот так всё и осыпается. И газета. И журналист.
Владимир собрал бумаги и прошёл к своему столу. Бросил сумку, сел и едва запустил ноутбук, как из кабинета высунулся редактор.
— Володь, зайди на минутку. Есть задание.
Сцена 4. Вечер у костра
Вечерний бриз с реки холодит натруженное тело. А жара от костра едва хватает, чтобы высушить сырые от пота рубахи. Бурлаки дотянули барку и празднуют получку. Пьют брагу. Кто-то, не зная меры, уже лежит на охапках камыша, брошенных небрежно прямо на песчаной отмели. Федька, как глава артели, следит за порядком и за собой, пьёт мало.
Игнат, хоть и стар, крепок и егозлив. Пьёт и не падает, а только лишь пуще распаляется, злится. Рассказывает молодому артельщику Елаге что-то, яростно потрясая большими руками. Федька не слушает, думает о своём.
Дым от костра попадает Федьке в глаза и он пересаживается, оказываясь ближе к Игнату и Елаге.
— Слыхал, что дядька барочный сказал? — увидев нового слушателя, Игнат переключается на него. — Скоро пароходы эти бесовы будут барки заместо нас тянуть.
Федька неопределённо хмыкает, не желая поддерживать чёрные пророчества. В душе он знает, что скорее всего так и будет. Но признаваться себе не хочет. Что же тогда будет с ним? Как кормить семью, если иного и не умеет.
Игнат тяжело ставит кружку на землю. Видно, что уже навеселе — не пьяный в хлам, но и не свежий.
— Ты смеёшься, а я скажу — где-то уже так и есть. Пароходы грузы тащат, а бурлацкие артели... кто в землю слёг, кто в кабак, кто по домам. Вот и вся работа.
Слова Игната тяжело врезались куда-то под рёбра. Как мокрая лямка на быстрине. Он поднимает взгляд. Отвечает устало:
— И чего предлагаешь?
— Хочу сказать, что нас скоро не останется. Ни по берегам, ни в песне. Много тебе за барку отстегнули?
— Сколько отстегнули, я всем по работе раздал.
— Раньше лучше платили, а сейчас думают, что дешевше пароход.
— Да где ж дешевше? Ты знаешь, сколько он дров жрёт?
Игнат поднялся, пошёл от костра к воде, сплюнул.
— Берега ниже по течению сужаются. Барку поперёк поставим. Скажем — течь или поломка. Когда пароход подойдёт — залезем. Масла разольём и подпалим. Пусть купцы боятся пароходы пускать.
Остальные ждут ответа, но Федька молчит. Лишь огонь трещит да кто-то скребёт ногтями в затылке.
Дым снова попадает Федьке в глаза, и те начинают слезиться, размыв картинку.
Сцена 5. Завод
По пути на парковку Владимир поймал себя на мысли, что мечтает, чтобы его старенькую Ниву угнали. И никуда не ехать. А пойти домой и пить коньяк.
Как будто не было смысла писать эту статью. Владимир сказал редактору, что газету всё равно никто не читает. Тот огрызнулся, что это его, Владимира, задача — написать так, чтобы читали.
В конечном счёте редактор был убедителен. Он сказал, что уже давно бы разогнал всех из редакции и поручил писать статьи нейросети, но его сдерживает совесть. Владимир особо не вслушивался. Просто давал ему выговориться.
В голове снова всплыло утреннее дочкино: «Мы все так делаем». И на задней части языка, ближе к горлу, стало горько.
А потом он сел в свою Ниву и поехал куда отправили.
Производство, куда его отправили, как и редакция, располагалось в бывшем здании фабрики, среди десятка таких же микропредприятий и офисов. Производили верёвки и канаты из пеньки.
Редактор кратко ввёл Владимира в курс дела. Недавно здесь случилась трагедия — погиб рабочий. Старые клиенты отказывались от почти готовых заказов, а новые не приходили. Цех вот-вот закроется. Нужно было написать так, чтобы они хоть какие-то заказы получили.
В цеху, заставленном станками и заваленном по углам бухтами готового каната, царила тишина. На первый взгляд, не было ни души. Но, пройдя вглубь, он увидел человека. Тот почти лежал у раскрытого кожуха и орудовал внутри большим гаечным ключом. Владимир тихонько окликнул его.
Человек резко оглянулся и поднялся с пола.
— Я из газеты. Владимир, — представился Шишкин. — Вам редактор звонил?
— Звонил, — мужик вытер руку, измазанную машинным маслом, об кусок ветоши и протянул для рукопожатия. — Алексей. Очень приятно.
Алексей был владельцем и единственным работником цеха.
Он показал Владимиру цех, станки, сырьё и готовую продукцию. Показал тот злосчастный станок, убивший его сотрудника и, вероятно, бизнес.
— Вот он, сука, Мишку и убил. Пять лет с ним вместе проработали, друг мой и напарник. Вместе дело открывали. Теперь мне одному лямку тянуть. Доделываю старые заказы — и закрываюсь.
— Как закрываетесь? А зачем тогда статья?
— Да не поможет мне твоя статья. Я ему говорил. А он всё: «давай напишем, да давай». Понимаешь? Сейчас синтетику используют. Пенька уже никому не нужна. А там, где нужна, импорт хоть и хуже, но дешевле. Не заказывают. Да и что за заказы? Не справлюсь я один. А нового кого — пока найдёшь, пока обучишь. А потом и его в станок.
Владимир достал блокнот, не записывал — просто держал в руке. Огляделся. Всё было настоящее: верёвка, станок, мужик, запах пеньки и машинного масла. Всё, кроме того, ради чего он пришёл. Алексей взглянул на Владимира каким-то враз посвежевшим взглядом и предложил:
— Будешь самогон? За Мишку.
Сцена 6. Авария на мосту
Темнело быстро. Асфальт отсвечивал жёлтыми пятнами под светом фар, лужи блестели чёрным стеклом. У моста фонарь вытягивал в воздух серебряный конус дождя.
Старенькая Нива поскрипывала всеми люфтами. Владимир вёл осторожно — насколько позволял выпитый самогон — и всё равно спешил. Дома дочка одна. Жена на смене.
Тело гудело тёплой ватой, в голове слегка плыло. Он алкоголь не любил, но отказать Алексею не смог. Да и разговор вышел тяжёлый. Пахло маслом, пенькой, и почему-то сейчас этот запах казался навязчивым, будто забрался под кожу.
Мысли шли короткими обрывками. Слова дочери «Мы все так делаем». Доводы редактора. Лицо Алексея. Всё это накладывалось друг на друга и расползалось. Мелькнула мысль о недописанной повести о бурлаках — не сама история, а ощущение тяжести и натяжения. Канаты, станок, Алексей. Картинка крутилась в голове и уже никуда не девалась.
И вдруг он подумал: а может, всё-таки написать?
Он чуть сбавил скорость. Ладонью провёл по горячему лицу. Надо вернуться и написать. Пока не поздно.
Он поднял глаза — и понял, что уже въехал на мост.
Крутанул руль чуть резче, чем нужно. И сразу почувствовал, как колёса поехали — мокрая листва, песок. Машину потянуло боком, сперва медленно, потом сильнее.
Владимир попытался выровнять. Машина не слушалась. Ограждение приблизилось как в кино наехав на кадр. Удара он почти не услышал.
Сначала хрустнула боковая стойка. Потом что-то под колёсами провалилось. Ниву как будто выдернуло из плоскости дороги.
Только одно простое чувство, что не так должно было быть.
Удар головой оборвал всё.
Сцена 7. Нападение на пароход
Весь день парило. К дождю. Артельщики изрядно пропотели за лямкой и к вечеру едва волочили ноги. На вечернем привале снова много пили. Но не ради веселья, а для храбрости.
Ночью разразился холодный дождь. Артельщики расставили шалаши вокруг костра и теперь сидели молча, слушая шипение дождевых капель и волну в протоке, жирно плещущую о борт барки, развёрнутой поперёк течения. За пределами освещённого круга — тьма. Осенью темнеть начинает рано.
Пароход ходит дважды в день. В полдень вверх по течению, а вечером обратно. Подобраться с берега на лодке будет легко. Плеск вёсел не услышат за работающим двигателем. На барке горит сигнальный огонь. Чтобы пароход вовремя успели начать тормозить.
Федька только вздохнул. Он против, но вслух не спорит — куда артель, туда и он. Дурное дело и без него совершили бы, но тогда после и лямку без него тянуть будут. Игната уважают, его главой артели поставят.
Над рекой раздался длинный гудок, и свет прожектора облизал берега по обеим сторонам. Артельщики затоптали костёр и погрузились в лодку, спрятанную в прибрежных зарослях.
Колесо рычало и месило воду. Луч прожектора, прошёлся по кустам, скользнул по воде и упёрся в бок барки. Пароход начал замедляться. В это время лодка выскользнула из зарослей.
Федька пошёл первым. Взялся за борт, подтянулся и оказался на палубе. Подал руку Игнату. Когда и тот залез, оставил его помогать следующему, а сам пригнулся озираясь. Матросы орали у печи, пытаясь замедлить ход.
На низкой пустой палубе негде было укрыться, и матросы их заметили. Один рванулся навстречу артельщикам и столкнулся с Федькой один на один. Началась короткая, сдавленная борьба. Перехватив обеими руками багор, матрос толкал Федьку к противоположному борту. Он оказался дюжим мужиком, на две головы выше Федьки и в два раза шире в плечах. В темноте, на скользкой от дождя палубе никто не успел прийти Федьке на помощь. Прибежал второй матрос и размахивая лопатой, отгонял остальных артельщиков. Тем временем Федька упёрся уже задницей в борт, поскользнулся и рухнул в воду. Как раз под молотящее колесо.
Бой остановился сам собой. Все мгновенно стихли и смотрели в воду.
Волны плескались в борта, рвались на отмель. Кто-то из артельщиков сплюнул и выругался. Затем, как по указке, развернулись и начали уходить.
Игнат остался. Стоял, держась за борт, глядел вниз — будто ждал, что сейчас всплывёт, вынырнет, глотнёт воздух. В темноте не видно было, как кровь смешалась с водой.
Артель уже спустилась обратно в лодку. Матросы вновь кинулись к печи, не забывая материть артельщиков вслед. Игнат всё ещё стоял.
Сцена 8. Ночь на реке
Шум дождя мешал спать. Сперва он был где-то далеко, как будто за стеной, потом приближался, дробился на шум стекла, писк, рывки мотора. И в какой-то момент что-то ударило, будто во всё тело сразу, и Владимир очнулся.
Тошнота накрыла мгновенно. Мир был перевёрнут. Потолок стал полом, пол — потолком. Стёкла по кругу потрескались паутиной, держались на плёнке. Вода просачивалась внутрь тонкой струйкой, собиралась в лужицу над его головой. Кровь текла из рассечённой брови, капля за каплей окрашивая воду красным.
Нива лежала на крыше у самого берега, носом в илистый откос. Сзади что-то держало её — ветки, стволы. Дождь уже почти стих.
Он не знал, сколько прошло времени. Могла быть минута. Мог быть час. Собрался, кое как отцепил ремень и рухнул вниз, больно ударившись плечом. В глазах потемнело. Запястье хрустнуло — не перелом, но неприятно. Снова отключился на какое-то время. Пока лежал, кровь натекла в глаза слепив веки. Кое как разлепил один глаз осмотрелся.
Подтянулся, развернулся в тесном пространстве, пнул дверь. Со второго раза стекло поддалось и выпало белесым блином.
Снаружи ноги сразу поехали по мокрой коре. Владимир рухнул в грязь рядом с машиной. Посидел, пусть и недолго. Болел каждый сантиметр тела.
— Ну хоть жив, — выдохнул, удивился своему голосу, который прозвучал как чужой.
Он поднялся. Пошёл вдоль берега, цепляясь плечом за мокрые кусты. Воздух пах сыростью, водой и илом. Ноги вязли в глинистом грунте. Через несколько шагов ивняк разошёлся, и перед ним открылась песчаная отмель. Он остановился, отдышался. В груди ныло, будто кто-то сжал изнутри.
Под ногой хрустнуло. Он остановился, опустил взгляд. С трудом достал телефон — пальцы дрожали, экран едва слушался. Посветил.
Обожжённые камни. Камыш. Остатки кострища. Кто-то был здесь недавно.
Пока он стоял, дождь окончательно закончился. Ветер поддел тучу сбоку, и луна выплыла на небо. Большая, яркая, оранжевая. Песок под ногами блестел, будто присыпан стеклянной крошкой. Подошёл к самой воде, наклонился и зачерпнув пригоршню, сполоснул лицо. студёная вода сбила остатки хмеля. Раны нещадно защипало.
Гудок пришёл из ниоткуда. Глухой, низкий, почти торжественный. Волна облизала носки кроссовок. Он поднял голову.
На середине реки медленно шёл пароход. Колесо вращалось, вода спадала с лопастей длинными лентами. Прожектор шарил по кустам, по чёрной поверхности воды, по берегу.
— Шишка… Пора. Идём.
Голос прозвучал за спиной. Спокойный, будто знал его давно.
Он обернулся.
На берегу, чуть в отдалении, стояли люди. Лиц не видно. Только силуэты, мокрые рубахи, повязки. Развернулись и пошли. Владимир нагнал их у самой барки.
Подошёл, поднял брошенную на песок лямку, накинул на плечи и запел. С правой ноги, мерно раскачиваясь, бурлаки двинули барку по берегу реки вслед ушедшему пароходу.