Марина Нуриджанова
ПЕРВЫЙ
Рассказ
Толпа орет просто невероятно. Окрыленная. Опьяненная. Она походит на волнующееся море. То тут, то там в небо взлетают летные шлемы, и воздух над головой то и дело ощетинивается взлетающим вверх оружием. Незнакомцы крепко обнимаются, хлопая друг друга по спинам. Повсюду самодельные флаги, шипение пива и смех. Я очень давно не видела столько счастливых лиц. И твое появление волнует всех еще больше.
— Ай, красава! Ну поглядите вы на него! — стоящий рядом со мной Войко бьет себя по большому металлическому колену и смеется. Он хорошо тебя видит с высоты своих почти двух метров.
Мы с Анкой этого лишены. Но ее это явно не устраивает.
— Подсади меня! — кричит она Войко и тянет к нему худенькие руки.
Тот послушно приседает, и она забирается на огромные плечи. А потом с залихватским «ууух!» взмывает вверх.
— Он такой симпатичный, капитан! — кричит она мне и прижимает ладони к щекам. — Ему так идет форма. Прям как модель с обложки!
Войко смеется, и мышцы под его темной шоколадной кожей трясутся так, что Анка визжит и цепляется за длинные цветные дреды великана.
— Полегче, связисточка!
— Фу, Войко! Сколько раз я просила тебя не называть меня так!
Войко снова утробно смеется, и Анка на его плечах качается еще больше. Ее ярко-розовые волосы, убранные в две косички, болтаются по летной куртке, которая ей откровенно велика.
— Тише вы! — осаждает их кто-то из толпы. — Первый говорит!
Это о тебе. Ты стоишь на краю трибуны, и голос твой, усиленный динамиками, окутывает толпу и летит над головами, зачаровывая, как древнее заклинание. Анка и Войко затихают, даже наш вечно замкнутый Закариас поднимает голову, разрешая окружающим рассмотреть и свой особенный цвет кожи, и белоснежно-седые волосы. Сегодня весь наш экипаж здесь, на этой площади. «Лунатик» остается верен тебе. Ты все еще часть нашего дальнобойного звездолета. Наш второй пилот. Хотя полгода уже как им официально не являешься. Что ты сказал нам в тот день, когда уходил? Хочешь сделать так, чтобы у нас был шанс жить, а не выживать? Не собираешься и дальше смотреть на то, как мы подвергаем себя опасности, перевозя контрабанду, за которую хоть как-то платят? Анка плакала в твоих руках и просила быть очень осторожным, а ты обнимал ее, гладил по волосам и шептал, что не о чем волноваться. Мы отпустили тебя, а потом стали читать о тебе в новостях. Первый, кто объединил революционный фронт. Пионер движения за независимость. Оплот честности. Борец за справедливость. Мы гордились тобой и боялись увидеть в следующих сообщениях твой некролог. Ты нажил тогда большую часть своих врагов. Но почему-то оставался жив. Каждый вечер я делала расклад. На моей планете все общались с духами, обращались к хрустальным шарам, бросали кости. И нам отвечали. Всегда. Я предпочитала Таро. Иссиня-черные, как космос, который мы бороздили, прохладные, как подушка после тяжелого дня, ложащиеся в руку так, словно это предназначенное им место, в отблесках золота – они говорили со мной на одном языке и отвечали на просьбы охотнее прочих. Арканы успокаивали меня тем, что у тебя светлый, чистый, озаренный путь. Я была благодарна им и не искушала судьбу другими гаданиями. Не стоит привлекать к чьей-то удаче слишком много внимания.
— Он никогда еще не говорил так вдохновляюще, — Анка вздыхает, и я снова оказываюсь на площади, среди притихшей толпы, которая внимает тебе с восторгом и благоговением.
Сегодня день твоей первой победы. Одна планета из тысячи — не большой результат. И все же местные жители, избавленные от гнета безумных налогов и глупейших законов Галактической Федерации, встретили тебя как героя. Тебя и твоих людей. Мы ими, конечно, уже не были и не имели право чувствовать сопричастность, но ты все еще был частью нас, и мы бесконечно гордились тобою.
— Капитан, хочешь на него посмотреть? — внезапно спрашивает Закариас, и я вдруг оказываюсь на каком-то ящике, возвышаясь над взволнованной толпой.
Закариас ничего не добавляет, а я не хочу знать, с чего он решил, что мне надо тебя увидеть. Повод он бы точно нашел.
Тебе к лицу форма. С трибуны, в этом стильном, сшитом по фигуре мундире. Уже не просто революционер. Теперь ты — лидер восстания, сердце повстанцев. Тебе безусловно это идет. Как и пламенная речь, которой внимают сотни людей сейчас. Я чувствую, как вокруг накаляется воздух из-за твоих слов, как влюбляется в тебя толпа, очаровывается твоими движениями, приподнятыми уголками губ и голосом — уверенным, правильно расставляющим паузы, умелым, таким страстным. Ты всегда знал, как преподнести себя. Создать вокруг ореол. Убедить в чем угодно. Это твой дар. Невероятный, непростительный и такой притягательный. Я не помню, сколько раз он спасал «Лунатик». Мы прошли не один парсек в уверенности, что твое обаяние и подвешенный язык вытащат нас из любой беды. И ты справлялся. Так великолепно, что у всех сдавало сердце. Я не была исключением.
Теперь ты покорял не жалкие горстки таможенников или летчиков на дальнем краю Млечного пути, теперь ты рассказывал о галактическом мире, и множество глаз следили за каждым взмахом твоих пальцев. Я помню, как ты говорил об этом моменте в кубрике «Лунатика»: шепотом, едва слышно, как о мечте. Пробирался тонкими пальцами сквозь прорези рта пугающей самайновской тыквы и улыбался, зажигая внутри свечу. Так ты делал с каждым – проникал внутрь и разжигал огонь, не встречая сопротивления.
— Давай покричим ему, а? — Анка смотрит на меня озорно и смешливо. — Пусть узнает, что мы пришли поддержать его первый триумф.
Войко смеется, и трясущаяся на его плечах Анка снова пищит, призывая его прекратить. А я смотрю на трибуну и не хочу привлекать к нам внимание. Это твой день. Пусть только твоим и останется. Но Анка все равно прижимает руки к губам рупором и кричит, что есть мочи:
— «Лунатик» любит тебя, Первый!
По толпе несется одобрительный рев, и внезапное признание катится волной до самой трибуны, рассыпаясь на мириады восторженных голосов, где имя нашего корабля растворяется, становится неслышным. Ты бросаешь взгляд в нашу сторону, но, конечно, не можешь нас увидеть. Анка усиленно машет руками, надеясь привлечь внимание, а я радуюсь, что эти попытки тщетны — мы слишком далеко. Ты поднимаешь руку, благодаря каждого, кто выразил свою симпатию тебе, и снова возвращаешься к речи. Она почти закончена.
— Я так просто не сдамся! — ворчит Анка и тянет Войко за дреды. — Идем, надо подобраться поближе!
— Анка, не стоит, — бросает ей Закариас, но она не слушает.
Войко ловит мой взгляд и виновато улыбается. Он тоже каким-то невероятным образом знает, что я против.
— Куда ты хочешь, связисточка? — спрашивает он, и Анка указывает вперед, через толпу.
— Поближе к трибуне, чтобы он точно нас увидел! Вообще, мог бы подумать о VIP-местах, правда? Мы же были с ним еще до того, как он набрал такую бешеную популярность! Идемте все вместе! Он должен знать, что мы все еще с ним! Разве не круто увидеть старых друзей?!
Закариас вздыхает и делает шаг к Войко. И я его понимаю. Анка бьет в цель, и мы не можем сопротивляться.
— Вперед! — командует она бодрым голосом, и Войко принимается прокладывать нам путь.
Я чувствую себя глупо, но все равно иду следом. «Просто чтобы увидеть тебя поближе», — убеждаю я себя. «Чтобы ты увидел меня», — трется внутри горячее желание. Посмотрел и улыбнулся. А потом сказал: «Давно не виделись, кэп». И протянул руку.
— Хэй! — вдруг кричит Анка, прикладывая ладони к губам. — Посмотри на нас, Первый! Мы тут! Ну же! — И вдруг кричит совсем другое имя. А мы вздрагиваем. — Черт возьми, Болтушка!
Это прозвище ты получил в самый первый раз, когда умудрился, заговорив нам зубы, попасть на звездолет. Мы звали так тебя до самого последнего дня. А потом ты стал Первым. И Болтушка остался в прошлом вместе с нами.
— Болтушка! Хэй! Это же мы! Мы! «Лунатик»!
Толпа вокруг напрягается и начинает поглядывать на нас с подозрением. Кое-кто даже грозит нам кулаками.
— Не надо, — быстро трогаю я Анку за колено и оглядываюсь.
— Да что такого-то?! — сердится она и принимается размахивать руками. Ей не видно, что происходит внизу. — Болтушка, ну посмотри же на нас!
Я осторожно делаю шаг назад, прижимаясь к большому плечу Войко, и, нащупывая кобуру, бросаю короткое:
— Зак, к кораблю, быстро!
Ему, как инженеру ИИ, запрещено носить оружие, и это значит, что он будет легкой мишенью, если случится то, чего я боюсь.
Но уйти он не успевает. Толпу прорезает несколько человек в такой же, как у тебя, форме, и ладони их лежат на рукоятках бластеров. Одного нажатия на спусковой крючок хватит, чтобы пустить нас всех по ветру.
— Пожалуйста, прекратите безобразия, — говорит один из них. — Иначе мы будем вынуждены применить силу.
Я смотрю на новенькое, словно только с конвейера, оружие и поднимаю руки в примиряющем жесте.
— Это смешно! — возмущается Анка и велит Войко опустить ее на землю. — Мы с «Лунатика»!
— Да хоть с самой Земли! — теряет терпение командир маленького отряда. — Вам велено успокоиться и не мешать Первому!
— Но мы… — злится Анка и сжимает кулаки.
— Хватит, — шепчу я, наконец, и она обижено смотрит на меня, но больше не говорит ни слова. — Простите, офицер. Перестарались. Эмоции.
Стоящий напротив кивает и вдруг замирает, словно прислушиваясь к чему-то.
— Вы сказали, что вы с «Лунатика»? — вдруг спрашивает он и прижимает пальцы к уху, где прячется переговорное устройство. — Пройдемте со мной, пожалуйста.
Анка горделиво выпрямляется и смотрит на меня с пренебрежением, словно пытается упрекнуть в том, что я слишком принижаю нас.
— Зачем? — спрашиваю я. Во мне и правда мало гордости. Зато много тревоги.
— Руководство хочет вас поприветствовать, — отзывается офицер, и нас плотно окружает его отряд.
Анка хмыкает и первая, гордо выпятив грудь, входит в толпу, острая, как наконечник стрелы. Войко послушно следует за ней, как сторожевой пес, а дальше, натянув капюшон поглубже, шелестит ногами Закариас. Он оглядывается по сторонам и выглядит так, словно при удобном случае даст деру. Он верит людям еще меньше меня. Я замыкаю шествие. И на душе у меня скребут кошки. При любом раскладе нам сейчас придется несладко. Что бы Анка там себе ни придумала.
Нас ведут сквозь коридор людей, и выглядит это как дорога к эшафоту. Я вижу, как офицер едва шевелит пальцами, и к нам присоединяются еще люди. Тоже военные. Этот отряд оружие держит уже в руках, наготове. Дурнота подступает почти сразу. Нам нужно уходить. Прямо сейчас.
— Зак, — шепчу я. — До «Лунатика» можно отсюда достучаться?
У нашего звездолета не самая сильная ИИ-программа. Но Закариас едва уловимо кивает, и во мне просыпается надежда.
— Гони его прямо сюда, на площадь, — шепчу я сквозь зубы. — Пусть держит люк открытым. И предупреди Войко.
— Если так поступим, то нам тут же припишут шпионаж в пользу Федерации, — едва слышно говорит он.
Я поднимаю глаза, разглядывая тебя на трибуне. Ты улыбаешься – светло и солнечно. Так безмятежно. Принимаешь цветы от девушек. И целуешь им руки под рев толпы. И мне хочется оказаться среди них, а не тем человеком, который сейчас внесет суматоху и ужас в этот день. В курсе ли ты, что твои люди собираются сделать? Ты ли инициировал все это? Или ты будешь считать нас предателями, продавшимися Федерации? Узнаю ли я когда-нибудь, что на самом деле у тебя на сердце?
— Вызывай, — принимаю единоличное решение за всех.
Анка меня возненавидит. А может быть, и не только она. Но лучше пусть ненавидит, чем будет мертвой. Через пару минут шанса сбежать уже не будет. А то, что нас убьют, сомнений у меня не возникает. У новых лидеров, каким теперь стал ты, не могло быть прошлого, особенно живого, которое может заговорить. И нас можно было бы попытаться купить, но это ничего не гарантирует, а пуля в лоб в месте, где старые законы уже не действуют, а новых еще нет – вполне удобный и дешевый способ уберечь себя от проблем.
Закариас делает несколько незаметных движений под рукавом, и через пару минут оглушительный грохот заглушает толпу. «Лунатик» зависает в воздухе и медленно открывает люк. В этот же момент все вокруг приходит в движение.
— Внутрь! — кричу я ошеломленной команде, и та кидается к кораблю, не задавая вопросов. Кажется, мы еще живы просто потому, что отлично выполняем приказы.
Я припадаю к земле и сильным броском кидаюсь людям под ноги. Те бросаются в стороны, и вот я уже бегу вслед за своими, растягивая над командой силовой щит. По нему тут же проскальзывает несколько лазерных лучей, и я с ужасом оборачиваюсь – вокруг нас толпа, а они открыли огонь?! Начинается паника, и мы пользуемся этим, чтобы добраться до люка.
Войко забрасывает Анку и Закариаса в нутро корабля и подтягивает себя на сильных руках, а потом тянется ко мне и кричит:
— Быстрее, кэп!
Я хватаюсь за его ладонь, и крепкие пальцы стискивают мое запястье намертво. Я вижу, как Анка тревожно оглядывается по сторонам, но нет – мы в центре города, здесь негде разместить артиллерийские пушки, способные сбить корабль. И потому я позволяю себе обернуться. Мне нужно увидеть твои глаза. Нужно узнать, что ты думаешь. Тебя едва видно за охраной, ощетинившейся оружием, и все же я ловлю твой взгляд. И в них столько всего, что на миг меня бьет под дых. Ты смотришь, и я вижу безысходность, вину и разочарование. Больше нет прямой осанки, только ввалившиеся плечи, словно ты держишь на спине тяжелый рюкзак, и покорно обвисшие руки. Ты в окружении людей, которые готовы отдать за тебя жизнь, но я все равно ощущаю твою беззащитность и одиночество.
— Что с тобой? — шепчу я.
Но ты лишь качаешь головой и отводишь глаза. И я вдруг понимаю. Ты врал, да? Там, на трибуне, когда говорил все эти слова про равенство и свободу? Каждым словом, каждым взмахом коротких ресниц ты говорил крепко выученные фразы, не веря ни в одну из них?
— Мотоциклы! — кричит вдруг Анка и тычет мне за спину.
В воздух поднимается целый рой: жужжащий, смертоносный. Они несутся в нашу сторону, и пушки, направленные на нас, говорят лучше любых слов – заложники им не нужны.
А я все равно не могу отвести от тебя глаз.
— Пойдем с нами, — шепчу я.
Мы сможем развернуться. Вираж будет опасным, но мы проделывали и не такое. Забрать тебя не составит никаких проблем. Но ты не пойдешь, да? Я знаю. И ты правда качаешь головой. Пусть все не так, как ты представлял, но не в твоих правилах отступать. Так ведь? Потому что несешь ответственность? Потому что правда был Первым? Потому что происходящее началось с твоих идей, пусть и выросло во что-то подобное? Я понимаю, но не могу смириться. Внутри все принимается болеть. Пойдем с нами. Пойдем. Ни одна жизнь не стоит твоей. Для меня.
«Я рад тебе, кэп», — шепчут твои губы, и на них мелькает улыбка. А потом ты резко разворачиваешься и принимаешься отдавать приказы.
Рой, следующий за нами по пятам, вдруг отстает, а потом и вовсе пропадает из виду. Мы взбираемся все выше в голубое небо. И Войко, наконец, затягивает меня внутрь с тихим:
— Все, Анка, закрывай нас.